Судебная реформа 1864 года стала не только институциональным, но и культурным экспериментом, в ходе которого в российское правосудие была введена категория совести. Где проходит граница между нравственным чувством и правовой нормой, обсудили в НИУ ВШЭ на презентации книги Татьяны Борисовой о культурных истоках судебной реформы 1864 года.
Книга «Когда велит Совесть. Культурные истоки судебной реформы 1864 года в России» вышла в издательстве «Новое литературное обозрение». Доцент департамента истории Санкт-Петербургской школы искусств и гуманитарных наук НИУ ВШЭ, старший научный сотрудник Центра исторических исследований школы Татьяна Борисова отметила важность междисциплинарного диалога о книге, в которой совесть и правосудие представлены как этическая, а не политическая сила. В книге, по словам автора, говорится о «золотом веке русского суда» — кратком периоде, который начался и завершился в царствование Александра II (1855–1881) вместе с одной из самых радикальных его реформ — Судебной реформой 1864 года. Как пишет автор, именно тогда была предпринята радикальная попытка соединить в суде моральные представления о справедливости с требованиями закона, задействовав совесть. Реформированное правосудие должно было скоординировать то, что и сегодня продолжает восприниматься как кардинально разные вещи: суд «по понятиям» (справедливо, по совести) и суд по закону.
Татьяна Борисова
Татьяна Борисова напомнила, что попытки привлечь подданных к отправлению правосудия предпринимались неоднократно и ранее. Так, при Екатерине II были созданы так называемые «Совестные суды», сформированные из представителей разных сословий. Их планировалось привлекать к рассмотрению дел, касавшихся семейных отношений и преступлений, совершенных родственниками против своих близких. Однако по ряду причин эти проекты не получили развития.
Историк гласности Александр Юрков отметил важность продолжения исследований великих реформ Александра II, которые, несмотря на значительный объем научных работ, остаются недостаточно изученными. Он подчеркнул, что гласность была одним из ключевых понятий реформ, наряду с открытостью и равенством в новых судах, где в числе присяжных оказались и крестьяне, которым ранее было доступно лишь сословное правосудие. Судебная реформа оказалась успешной, однако уже в первые годы действия новых судов нередко возникали противоречия между совестью и законностью.
Судья в отставке Сергей Пашин назвал книгу великолепной и выделил умелое использование в ней разных источников. По его мнению, автору удалось показать, как на российский суд повлияли мир литературы, читающая публика, социальные теории и практика судов присяжных развитых государств. Царь, отметил он, сумел создать систему на новом месте и из новых людей — деятелей, видевших в правосудии не службу, а служение. При этом введение судов присяжных в постсоветской России, по его оценке, не имело успеха, сопоставимого с 1860–1870-ми годами: распространить в полной мере принцип состязательности и равенства сторон на обычные суды не удалось. Сергей Пашин напомнил, что в дореволюционной России разница в доле оправдательных приговоров между судами присяжных и обычными судами не превышала 10 процентных пунктов, тогда как сегодня она достигает 60–70 раз. Тем не менее благодаря введению судов присяжных в России была безвозвратно отменена смертная казнь. Он также подчеркнул, что в приговорах судов присяжных проявлялись филантропия и сострадание, хотя присяжные руководствовались Уложением о наказаниях, принятым еще в 1845 году, при Николае I.
Приглашенный преподаватель юридического факультета МГУ имени М.В. Ломоносова, профессор Геннадий Есаков обратил внимание на авторское описание первых процессов с участием присяжных, проходивших при громадном стечении публики. Он особо выделил роль воспоминаний знаменитого российского юриста, судьи и сенатора Анатолия Кони как важного источника по истории отечественного правосудия, в том числе суда присяжных.
Модератор семинара, профессор Школы исторических наук Факультета гуманитарных наук НИУ ВШЭ, ведущий научный сотрудник Центра цифровых социально-исторических исследований ФГН Кирилл Соловьев отметил переход к управляемой гласности, произошедший с конца 1850-х и в 1860-е годы, когда люди начали вести себя иначе и сформировалось новое ощущение времени по сравнению с периодом Николая I.
Он также подчеркнул, что читающая публика относилась к Достоевскому, Толстому и другим знаменитым писателям не как к классикам, а как к современникам, реагировавшим на повседневные проблемы. По его словам, литература и публицистика стали частью общественной атмосферы и формой объединения образованного класса. При этом многие ученые и государственные деятели — в частности Николай Милютин, Петр Валуев, Анатолий Кони — были одновременно литераторами и участниками законотворческого процесса.
Профессор факультета права МВШСЭН, главный редактор журнала «Закон» Александр Верещагин отметил, что тема взаимодействия и взаимного влияния совести, справедливости и закона неисчерпаема. По его словам, обсуждая ее, важно понимать, какие именно компоненты совести имеются в виду, можно ли говорить о ней как о чем-то едином в общероссийском масштабе или же ее понимание в различных слоях общества, представленных в судах присяжных, отличалось. Он обратил внимание на то, что в северных губерниях России присяжные выносили более жесткие приговоры, чем в центральных и южных, где было больше оправдательных решений. Это, по мнению правоведа, позволяет рассуждать о единстве или поливариантности совести.
Фото: iStock
Александр Верещагин также считает, что в будущем автору книги стоит уделить больше внимания личностям реформаторов, в частности Сергею Зарудному и Дмитрию Ровинскому.
Доцент Школы исторических наук ФГН Галина Орлова полагает, что книга открывает новый сюжет для обсуждения сочетания совести и нормативных установлений, в том числе закона, а также взаимного влияния публичности и нравственного чувства.
В книге анализируется взаимодействие совести с моралью и правом в личном и публичном пространствах, влияние печатного слова и литературоцентричности на общество, а также сочетание реальных исторических фигур и их литературных образов.
Татьяна Борисова отметила, что литераторы были властителями дум российского общества в последней трети XIX и начале XX века. При этом многие авторы, писавшие о соотношении права, совести и справедливости, включая Анатолия Кони и Ивана Аксакова, работавшего еще в николаевских судах, были сложными и неоднозначными фигурами. Так, Кони полагал, что представители разных народов России имели различное понимание совести. Одновременно отражение судебных процессов в журналистике и литературе превращало совесть в эстетическое переживание, трансформируя ее из нравственного ощущения правоты или ущербности действия в иное понимание личной и коллективной ответственности. В этот период появилось и понятие общественной совести. Этическое суждение стало повседневной и эстетической реальностью, на которую воздействовали участники судебных процессов — адвокаты, прокуроры и другие, нередко одновременно выступавшие и в роли литераторов. Некоторые из них считали, что участвуют в своеобразных спектаклях справедливости, а Кони приветствовал определенное «волшебство» в суде. Новые суды нередко становились местом, где происходили не только торжества, но и чудеса правосудия, сформировавшие новую реальность, требующую изучения.
По словам Татьяны Борисовой, книга адресована всем, кто интересуется историей и правом. Автор стремилась создать максимально открытый нарратив, позволяющий обсуждать широкий круг проблем взаимодействия и сочетания права, совести и справедливости. Она также отметила, что публичные процессы времен Великих реформ породили у части общества ощущение незащищенности и подозрения, связанные со «спектаклями справедливости». Слова Достоевского о «нанятой совести» стали обвинением в адрес нового правосудия, которое оказалось не только инструментом гражданской эмансипации, но и возможного корыстного усмотрения.
«Спектакли справедливости, вины и чудесного действия совести — интегральная часть российской реальности последней трети XIX века. Важно понимать, что тогда происходило, поскольку это оказало значительное влияние на восприятие публичной политики», — уверена автор.
Она пояснила, что стремилась рассмотреть преобразования как поддержанный просвещенной частью общества грандиозный эксперимент с неочевидным результатом по наделению суда «правотворящей силой». Такая перспектива, по ее мнению, позволяет понять, какие новые идеи и надежды подарили России «милость и правда» обновленного суда.
В то же время, как отметила Татьяна Борисова, стремление создать суд, рассматривающий вину подсудимых не только по закону, но и по соображениям справедливости и совести, привело к неожиданным эффектам. «Совесть из индивидуального чувства сакральной природы превратилась в коллективное переживание, способное легитимизировать преступное действие», — пишет автор.
Признавая преступление справедливым или вынужденным, суд оставлял преступления без наказания, что создавало угрозу существовавшему порядку и общественной безопасности. Применяя снисхождение, присяжные фактически брали на себя прерогативы монаршей милости, подменяя его полномочия и тем самым воспринимаясь как покушение на верховную власть.
В этих условиях правда в суде нередко оказывалась на стороне силы. В новом суде этой силой становилось убеждение — способность манипулировать чувствами и поведением присяжных и публики, о чем сетовал Иван Аксаков.
Подводя итоги семинара, Кирилл Соловьев подчеркнул, что книга состоялась и потому история продолжается. «Понимать книгу единообразно невозможно, мы будем читать ее дальше и снова звать автора», — заключил он.
